О проекте Главная Два Сергея Лирика поэтов Произведения Сергей Антонович Клычков
Биография Дом-Музей Документы Фотогалерея Воспоминания Публицистика   Мультимедиа Конференция Доклад Н. Солнцевой Статья Н. Солнцевой
Главная > Воспоминания > Воспоминания А. А. Сечинского (Клычкова)

Воспоминания А. А. Сечинского (Клычкова)

«Из воспоминаний о родном крае: о поэте, писателе,  

переводчике Сергее  Антоновиче Клычкове»

 Алексей Антонович Сечинский* - младший брат Сергея Антоновича Клычкова. В конце 60-х годов 20-го века он был одним из немногих, кто пытался возродить некогда широко известное  литературное имя Сергея Клычкова.  Достаточно вспомнить, что после политической реабилитации в 1956 году произведения С.А. Клычкова не издавались, а имя его надолго было вычеркнуто из списка  русских писателей-мыслителей начала прошлого столетия. Алексей Сечинский долго добивался переиздания книг своего брата: он обращался и к Брежневу, и к заведующему отделом  культуры ЦК КПСС Шауро, и к Шолохову, но  всегда получал отказ. 

      В 1974 году Алексей Антонович Сечинский написал  воспоминания «О родном крае, поэте-писателе-переводчике Сергее Антоновиче Клычкове». В них он описывает жизнь и быт города Талдома, и своей родной деревне Дубровки, где жила  большая семья будущего знаменитого поэта-писателя Сергея Клычкова.        

     В воспоминаниях Алексей Сечинский рассказывает о старшем брате Сергее, где он впервые поведал о  творческом пути   Сергея Антоновича Клычкова, о его родных, о тех людях, с которыми сводила его судьба. Благодаря воспоминаниям Алексея Сечинского позднее были написаны различные статьи, научные публикации, книги о творчестве Сергея  Клычкова.  

   В данной публикации вашему вниманию предлагается только несколько сокращённых глав из воспоминаний Алексея Антоновича Сечинского. Поэтому в контексте творчества Сергея Клычкова хотелось бы воспоминания его брата Алексея издать полностью, ведь они  дополняют творческий образ теперь уже признанного поэта и писателя. В 1983 году Алексей Антонович Сечинский на 86 году скончался, так и, не дожив до литературной реабилитации старшего брата. 

   * Сечинский Алексей Антонович: родной брат Сергея Клычкова. Точно не известно, по какой причине в 1919 году вся семья поэта переменила свою фамилию на Сечинских. Однако, Сергей Антонович Клычков остался при прежней фамилии. По рассказам родственников, у их матери была фамилия Сечинская.

                          БАШМАЧНЫЙ ТАЛДОМ (1905-1917 г.г.)

       Ночью было видно из Дубровок, из леса, огорочка в поле, из поезда: везде огни, огни. Человек, не бывавший вблизи этих огней, мог подумать, что это какой-то фабричный городок с огнями в цехах фабрики. Эти огоньки сквозь непроглядную, как у нас выражались, «кромешную» темень, в особенности, в осенние поздние ночи, казались как в движении, то пониже, то повыше, а то, как будто совсем на земле.

      Да! Это огни в захолустном башмачном селе Талдоме. Это были огни «молний», «матадоров» 20-25 линий и лампочек десятилинейных, висящих под потолком и стоящие на верстаках в домах с окнами повыше, пониже и совсем у земли. Эти огни появлялись с раннего вечера и горели до 12-1-2-х часов ночи в домах башмачников-кустарей, а в субботу, под базарный день, напролет ночи, с липки и сразу на базар. В тяжелом изнурительном труде по пошиву мужской, дамской и детской обуви принимали участие дети 9-10-12 лет.

      В базарный воскресный день в село Талдом приезжали со своей обувью кустари -башмачники более чем из 20 деревень, кроме Талдомской, из Кимрской, Семеновской, Белгородской и других областей.

      Близость села Талдома к Москве, 105 километров по Савеловской железной дороге, не улучшала материальную сторону и культурное развитие села Талдома и деревень в округе.

      Причины этому были: кустарь-башмачник, чтобы прожить бедно, должен каждодневно просидеть на липке со своей семьей не менее 16-18 часов в сутки за шитьем обуви.

      Кустарь-башмачник, приехав со своей обувью в базарный день в село Талдом, попадал в сети безжалостного купечества села Талдома и приехавших купцов с московской Сухаревки и других городов России. Купцы Талдома (Смирновы, Харитоновы, Бычков, Садов, Куницын, Пиявкин и др.) и приезжие купцы, кустарю-башмачнику за сшитую обувь давали такую цену, что кустарь-башмачник на эти деньги не мог сшить того количества обуви, которое привез на рынок.

      Кроме того, у талдомских купцов и приезжих, зачастую была договоренность с бакалейными торговцами Черновым, Акимовым, Машатиным,  о том, что по запискам, на указанную сумму, торговцы отпускали кустарю продовольствие много дороже, чем за  наличные, и плохого качества. Талдомские купцы, при расчетах за обувь, зачастую, помимо желания кустаря, навязывали из своей  лавки несшитый товар (подошва, стельки, задники) и опять много дороже того, если бы кустарь это купил на рынке за наличные деньги. Купец подсчитывал расписку, несшитый товар и кустарю-башмачнику давал 3-7 рублей. На эти деньги он должен жить со своей семьей неделю, да из этих денег купить для нового передела дратвы, политуры, воска, гвоздей, щетины и еще по мелочи разной фурнитуры. После такого тяжелого труда кустарь-башмачник заливал свое горе водкой. Возвращался домой за спиной с мешком,  а в мешке корзинка с несшитым товаром для нового передела и двумя фунтами баранок детям и с песней, конечно, не от радости, а с горя:

«Голова ль ты моя удалая,

Долго ль буду тебя я носить,

Аль судьба у меня таковая,

И с которой я буду так жить».

(Продолжение этих песен за давностью позабыл...).

      Среди кустарей-башмачников, как в Талдоме, так и в деревнях были более состоятельные, которые имели двух-трех сыновей и дочерей заготовщиц. Были и такие, которые держали двух-трех мастеров, подмастерий, двух учеников и сшитую обувь продавали в московские магазины, где цена на обувь была выше, чем на талдомском рынке, и они не были зависимы от талдомских и сухаревских дельцов. Эти кустари шили обувь: лакированную лодочку, румынки, венгерки высокие на блочках, крючках, на пуговицах из заграничного шевра и хрома.

      Эти кустари сидели на липке тоже по 16-18 часов в сутки, так как нужно сделать обувь очень качественную и, кроме того,  сшить больше. Сошьешь мало – и заработок будет незначительный.  Скупщики обуви Харитоновы, Садов, Куницын, Пиявкин и другие имели артели рабочих башмачников человек 30-35. Заработок мастеров был 3-4 рубля, подмастерьев 1,50-2 рубля в неделю. «Харчи» были хозяйские: утром – чай, картошка, хлеб; в обед и ужин – суп или щи из рыбы или солонины, каша или картошка с льняным маслом. После обеда вскоре чай с хлебом. Хозяином предоставлялась «квартира», - где работали там и спали на соломенных постельниках и подушках, с одеялом из лоскутов, дерюги, или своего пальто. Ложились в 12-1 час ночи, вставали в 6-7 часов утра. Постельники выносились после сна в коридор, освобождая место для работы. Ели в общей деревянной плошке человек по 10-12. Часть мастеров за едой сидела, а часть стояла за отсутствием скамеек. Ученики зачастую не могли встать ближе к столу, не успевали быстро опускать свою ложку в плошку и оставались голодными.

      «Ученье» башмачному ремеслу начиналось с работы «варить концы» или, как в шутку называли, «бросаться на стену». Для подшивки стельки и подошвы у башмаков, требовались хорошо проваренные, просмоленные, льняные в 3-4 нитки метра 2-3 длиной, которые укреплялись на крючке в стене. По этим 3-4 ниткам в стене, соединенных вместе, от начала крючка до конца ниток должен скользить в руке ученика кусок просмоленной, проваренной кожи. Ученик, не задерживаясь, пробегал от конца ниток до начала, - к крючку до тех пор, пока кусок проваренной кожи в руке будет скользить по ниткам свободно. Тогда «концы» готовы. Таких концов в артели требовалось много и ученик зачастую чуть не целый день должен «бросаться на стену» - варить концы.

                                  «Троицын день» – праздник весны

      В Дубровках всегда был приметен праздник «Троицын и духов день» на 50-ый день после Пасхи. К этому празднику весны жители деревни заботливо готовились: в домах, около домов, в огородах – все подметалось, подмывалось. При входе в дом ставились ветки распустившейся березы, с ее очень молоденькими, липкими и пахучими листочками. Делались покупки, обновки. Старались встретить и отметить лучшей едой, хмельным. Многие говорили: «В лепешку расшибусь, а сделаю так, чтобы не было стыдно ни перед гостями, ни перед соседями». Для того, чтобы не было стыдно, у купцов, богатеев брали деньги под будущую работу или продавали что-либо из скотины.

     Празднование в домах начиналось после того, как поп Егор или Михаил окончат обход всех домов с иконой из Талдомской церкви, и прослужив молебен за деревней на выгоне деревенского стада. Вот поп уехал в Талдом, все жители деревни освобождались от непосильной, совершенно ненужной повинности. Все как один, позабывали, что был у них поп, что он «славил Троицу». В каждом доме начинались веселые разговоры и песни. Позабывали нелегкую жизнь, притеснение купцами. Все приходили в радость от праздника весны. Нужда, недостатки куда-то улетали в неизвестную даль. Глядя на березки, зеленую траву, на яркое ласковое солнце, и хозяева дома, и гости и даже старушки позабывали, что «все от бога», веселились, пели народные песни. Посреди деревни, на лужке уже водили хороводы. Пелась хороводная песня:

«Вдоль по морю, морю синему, хвалынскому,

Морю синему хвалынскому,

Плыла лебедь со лебятами,

Со малыми, со ребятами».

      Эту песню, да и другие песни пели не только участники хоровода, но и стоящие в стороне. Этой массой простых людей никто не руководил, никто не управлял. В многочисленных мужских и женских голосах выделялись голоса с большой музыкальностью. В хороводах часто принимал участие и брат. Деревенские хороводы ярко, образно отражены поэтом Клычковым в стихотворении (из книги «Кольцо Лады»).

В хороводе Лада ходит,

Белой,  белой ручкой водит,

Следом парень разудалый,

Парень, парень холостой:

Ой, ой красавушка, постой!

Погоди – постой чуток,

Не стеряла ль ленты алой,

Не сронила ль ты платок!

Ходит Лада павой, павой,

Машет ручкой правой, правой,

Жмет платочек на груди –

Забегает парень русый

Заклинает парень:

Ты постой, да погоди!

Не сронила ль ты бусы,

Не стеряла ли серег!

Близился вечер. Домохозяйки готовились в своих домах к приходу из поля скотины. В хороводах оставалась только молодежь. Гости из Талдома и деревень старались засветло быть дома.

                                           Наша деревня Дубровки

    В деревне Дубровках было 30 домов с жителями в них около 130 человек. Расположена деревня была на реке Куйменке, впадающей в Дубну.  С трех сторон деревни были узкие полоски, которые засевались рожью, овсом, льном. Урожаи были очень низкие. В дождливую осень, весну концы  этих полосок вымокали, и урожай был далее неразборчив.  За рекой Куйменкой были дубровские леса Потапиха, Чертухино, Осинник и леса купцов  Колыгина, Землезы, а дальше Малый и Большой или Великий мох со Светлым болотом. В этих лесах и болотах было много дичи, певчих птиц и ягод и грибов. Как только начинались теплые, весенние ясные дни, то гомон, пение птиц далеко-далеко разносился по утренним и вечерним росам, а ночью издавались то жалобные, то как бы смеющиеся голоса ночных птиц и наземных животных, рысей и барсуков. Вся это загадочная гармония разнообразных звуков еще больше укрепляла в темном народе деревни веру в домовых, чертей, русалок. Сами по себе Дубровки ничем примечательным не привлекали, но леса, река, низменная, зачастую, болотистая местность, обилие  певчих птиц, дичи, грибов, ягод, утренние и вечерние росы, туманы, зарождающиеся в реке и нашем болоте, замечательная игра на рожке в ночном пастуха Нила, мерцающие звезды, как будто кто-то там на них дует, и они не могут погаснуть на сильно темном синем небе, все это до волнения в душе приводило в самое приятное настроение. При входе в Колыгинский лес стояла удивительно красивой причудливой формы ель. Она была необычайно высока, имела сплошную густую зеленую крону лапчатых ветвей, спускающихся до самой земли. В сильный проливной дождь эта ель давала приют под своей кроной и малым и старым, задержавшимся в лесу. В дальнейшем купец Колыгин лес вырубил, и безжалостно была срублена и эта ель. Про эту ель с сожалением вспоминали не только мы дети природы, но и взрослые люди нашей деревни.

      На нашей планете Природа очень добра. Через год-два по колыгинской вырубке появилась заросль малинника, а в этой заросли, примерно, к Ильину дню, было столько малины, что всю зиму многие дубровские жители имели сушеную малину и варенье.

                                                  Наш небольшой сад

      При входе в наш кирпичный дом росли  высоченные три тополя, которые, одевшись в зеленый наряд, делали наш сад еще красивее. Кроме трех могучих тополей, по краям сада  росли березы, осины, клены, рябина, липа, которые летом своей пышной зеленью дополняли наш сад. От дома вела дорожка в деревню,  всегда посыпанная песком, а по бокам этой дорожки росла пышная, частая белая сирень, посаженная нашим отцом. Против входа в дом была деревянная шестигранная беседка, а под окнами были  красиво выполненные из дерева наличники, напоминающие ручную вышивку на концах рушников (полотенец)  или кружево. Окружала эту беседку дорожка, ведущая в угол сада, и там  у нас была «травяная» беседка, состоящая  из сросшихся вверху ветвей  желтой акации. Эти сросшиеся верхние ветви были хорошей защитой от солнца, а в дождь зеленой природной крышей. От «травяной» беседки дорожка вела на дорожку «елочную» Эта дорожка была с обеих сторон обсажена небольшими елочками, выкопанными братом Сергеем в 1913 году в лесу у купца Землезы. За эти елочки объездчик лесов подвергнул Сергея штрафу, но купец Землеза этого делать объездчику лесов Клюкину Д.И. не разрешил.  Вдоль «елочной» дорожки был небольшой прудик, в котором мы водили не более 10-12 уток и штук 5 гусей.

      В яблонях стояли пчелиные ульи штук 12, за которыми смотрели летом отец или брат Сергей, который очень много читал о жизни пчел,  и у него было хорошее руководство по пчеловодству Потехина. Во время весеннего, летнего и части осеннего периода  вся наша семья в течении целого дня и до поздней ночи работала или в поле, или в огороде, или в саду.

     В нашем небольшом саду в шестигранной и травяной беседках пили чай, обедали, ужинали, но чай был самым любимым  застольем. Чай нам заменял зачастую и обед и ужин. За чайным столом поедались лепешки и сочни с творогом, пироги из ржаной муки с кислой и свежей капустой, оладьи, яичница на молоке, картофель во всех видах, соленые и жареные грибы, мурцовка и все,  что было возделано своими руками. Зачастую не было сахара, то чай пили с медом, его не было, с сухой малиной, а бывало и так, с хлебом вприкуску. Раза-два в неделю, когда было мясо, то был суп или щи. Наш самовар в теплые летние дни подогревался возле дома сухими еловыми или сосновыми шишками. Дым  от таких шишек был синевато-прозрачным и вместе с дымом  вылетали из самоварной трубы огненные языки. Это зрелище в вечернее время было особенно красиво на фоне молочного тумана, который зарождался в нашем угрюмом, непривлекательном болоте и речке Куйменке. Вверху в синевато-безоблачном небе  усеянном мерцающими  звездами, проносились бекасы с появлением то в вышине, то у самой земли, со своими звуками, похожими на звуки пастушьей трещотки, а в кочковатом болоте , покрытой высокой осокой, то в одном, то в другом месте был слышен дергач (коростель) со своим скрипучим отрывистым кваканьем. В вечерний час после работы, в пасмурную погоду керосиновая лампа зажигалась в беседке с кружевными наличниками над окнами.

     Эта деревянная беседка была с входной лестницей-площадкой, вышиной от земли метра 2. Свет от лампы проникал через окна, сквозь молочный туман, в деревья сада и со стороны реки Куйменки наша беседка казалась каким-то сказочным теремком. В теплые летние вечера «молния» укреплялась на толстом сучке дерева в «травяной» беседке, и как бы ни был тих вечер, сук, на котором висела лампа, приходил в незаметное движение от частого перелета летучей мыши между сучьями, которая гонялась за мошкарой, летевшей на свет лампы. В этих беседках, за чайным столом заканчивался  наш трудовой день. С  прослушиванием граммофонных пластинок,  с таким незабываемым голосом артистки Плевицкой в ее исполнении «Золотым кольцом сковали мою молодость друзья», артистки Дулькевич «Я не хочу, чтоб свет узнал мою таинственную волю», пластинки из романсов и опер П.И. Чайковского в исполнении Собинова, Дамаева, вальса «Лесная сказка» и т.д. В летнее время всем членам семьи,  от малого до большого,  приходилось много работать в поле, на огороде, в саду. За день устанешь, но бывало достаточно прослушать пластинку с хорошим голосом, вальс или владимирских рожечников вся усталость спадала.

     Кроме этого вся наша семья всегда с большим увлечением слушала брата Сергея, когда он читал поэму «Песня про купца Калашникова» Лермонтова, «Сказку о царе Салтане» Пушкина, а так же произведения Гоголя «Нос» и «Тарас Бульба». Читал он артистически,  и мы не раз просили его что-нибудь еще прочитать. Эта задушевная родственность относилась к годам с 1908 по 1916. И будучи в армии (1914-1916), когда Сергей приезжал на 3-4 дня, вечерами было много задушевных долгих разговоров и чтений.

                                              Дед и бабушка поэта

      Дед поэта, Никита Родионович Клычков, происходил из крестьян Тверской губернии, Калязинского уезда, Талдомской волости, деревни Дубровок. По профессии Никита Родионович был кустарь-башмачник. Жил бедно в развалившейся хате, с дырявой соломенной крышей. В Дубровках жил недолго. В то время Савеловской железной дороги не было, и он пошел из Дубровок в Москву пешком.

      В Москве Никита Родионович женился на кухарке Евдокии Михайловне, служившей у польских «господ». По словам нашего отца Антона Никитича,  она была полька.  У них в 1865 году родился сын Антон (отец поэта). Перед уходом из Москвы в Дубровки сына Антона – 9 лет отдали в ученье петербургскому башмачнику. Никита Родионович в Дубровках долго не задерживался. Оставив свою жену с родившейся в деревне дочкой Анной, направился в «Святые места», на богомолье. Хождение по «святым местам» продолжались около года. По словам нашего отца, Никита Родионович был на Афоне. Во время остановок к «святым местам» Никита Родионович в селах, деревнях чинил людям обувь, помогал крестьянам по хозяйству. Денег за работу не брал, говорил: «Если я иду богу молиться, то денег за работу не должен брать, а помогать задаром, тогда моя молитва будет угодная богу». Возвращаясь с богомолья, Н.Р. помогал своей жене Авдотье по хозяйству, отдыхал от долгого пути. Снова уходил, но умер в своих Дубровках. Жена Никиты Родионовича, а наша бабка Авдотья обладала хорошей физической силой, была статная, красивая, волевая женщина. На своей любимой лошади Сивко возила лес, дрова, сучья. Часто говорила «Умрем мы с тобой Сивко вместе». Как будто она знала, что вместе с лошадью трагически погибнут под поездом железной дороги. Наша бабушка Авдотья в октябре месяце, то ли в 1904 году, то ли в 1905 году поехала в деревню Пригары договориться с одним крестьянином об обмене коровы. При переезде полотна Савеловской ж.д. возле деревни Рассадники лошадь испугалась пассажирского поезда, шедшего из Москвы на станцию Талдом, и были задавлены бабушка Авдотья и лошадь Сивко.

                                                    Родители поэта

    Хозяева и мастера-башмачники с учениками обращались бесчеловечно – подвергали поркам, избиениям. Это испытал и девятилетний Антон (отец поэта). Не выдержав частых избиений, он из Петербурга с обозом убежал в Москву, где с большим трудом через несколько лет добился совершенства в башмачном ремесле. В Петербург вернулся хорошим мастером. Женился на 17-ти летней башмачнице-заготовщице Фекле Алексеевне Кузнецовой, живущей в услужении у своего дяди, Чулкова Алексея Васильевича, который и выдал ее замуж.

      Фекла Алексеевна (мать поэта) происходила из крестьян села Талдом (2 версты от Дубровок). Отец ее был кузнецом, мать – крестьянкой. В 80-х  годах прошлого столетия  Антон Никитич (отец поэта) с женой Ф.А. Клычковой (мать поэта) из Петербурга вернулись в деревню Дубровки. Там же А.Н. построил деревянный дом, который впоследствии сгорел. И начал строить дом из кирпича, который строился долго. В то время Савеловской ж.д. не было и наша мать, Ф.А., пешком с коробом изготовленных башмаков за плечами выходила из дома в 10-11 часов ночи, шла день, вечер и часа в 2-3 ночи приходила в Москву. Продав утром башмаки палаточникам у Кремлевской стены или в магазины города, ей приходилось обратно преодолевать пешком 100 верстовой путь из Москвы в Дубровки. После трагической смерти бабки Авдотьи у нашей матери, очевидно, на почве нервного расстройства получилось параличное состояние правой ноги и части тела. Эта болезнь положила нашу мать на кровать более чем на 6-7 месяцев. Земский врач Н.А. Жардецкий в лечении матери принимал большое участие, но положительных результатов от этого не было. В один летний солнечный день мать была вынесена на улицу. В этот день, пришедшая к нам очень старая нищенка, увидела нашу мать и посоветовала следующее лечение: взять большую деревянную бочку. В эту бочку насыпать до половины сенной трухи с цветочками. Влить в бочку, сильно кипящую  воду и тут же закрыть ее одеялом. Приобрести у мясников мозги двух старых лошадей, размешать их в кипящей воде и влить в бочку с сенной трухой и снова закрыть ее. Когда можно будет по состоянию воды в бочке поместить в нее больную, покрыть ее и сидеть в бочке в зависимости от состояния организма. Этот совет был использован 3 или 4 раза,  в итоге наша мать начала постепенно ходить, только нога была чуть короче, но очень незаметно, и до самой смерти прихрамывала. Врач Жардецкий был удивлен таким лечением и записал его «рецепт».

      Наша мать Ф.А. была женщина неграмотная, но в обращении со всеми была очень культурная, добродушная и простая. Под праздники незаметным образом, даже от своих детей, одиноким старушкам, многосемейным (очень бедным) клала в чулан хлеб и муку, творог и другие продукты, зачастую при нашей материальной нужде. Все семейные заботы лежали на плечах нашей матери, которая благодаря своему светлому разуму и большому трудолюбию  кое-как сводила концы с концами. При урожае яблок в нашем саду, в базарные дни мать продавала их в Талдоме. Всегда часть яблок оставалась и эти оставшиеся яблоки, при возвращении домой раздавала деревенским ребятам, которые  всегда встречали ее при въезде в деревню. Жизнь нашей матери была очень нелегкой. Она подорвала свое здоровье,  и в пожилом возрасте страдала припадками на нервной почве.

      Отец наш имел склонность к водке, но когда брат Сергей был дома, то отец выпивал реже, чему мы были очень рады. В особенности за нашу мать, которая в это время имела хоть какой-то отдых и спокойствие. Наш отец, Антон Никитич, несмотря на свое суровое детство, имел природное чувство доброты: соседей, знакомых, наделял медом, помидорами (он первый завел посадку помидор). Помогал всем, чем мог, никому не отказывал.

      Наши родители придерживались, так называемой, старообрядческой веры, а в деревне нас звали «столоверами» Поп был из своих же верующих, полуграмотный, но хорошо знающий церковные обряды. Старообрядцев в Талдомской волости было не более 30-40 семей. В нашей деревне старообрядцев было пять семей. Наша церковь находилась в селе Талдом, деревянная, маленькая. При входе в церковь, на паперти стоял шкаф. В этот шкаф верующие вешали свою верхнюю одежду, а одевали черный с бортами до колен длинный пиджак и находились в нем до конца службы. Женщины приходили в церковь так же во всем черном.  В шапочках, шляпах являться в церковь запрещалось. Каждый молящийся имел коврик, который клал на пол при земных поклонах. Кроме того, некоторые верующие имели лестовку, представляющую очень узкий ремешок с выпуклыми из кожи делениями. При каждом земном поклоне большой палец левой руки переключался на другое выпуклое деление и этим самым производился счет земных поклонов. Всех этих делений на лестовке было 50 или 100 (точно не знаю)

      Внутренний вид нашей церкви обращал на себя внимание своей строгостью икон, сделанных из дерева. На большинстве этих икон изображения лиц были совершенно затуманены, очевидно, впоследствии своей древности. Книги, по которым проходила служба, были с большим крупным церковно-славянским шрифтом, а начальная буква слова страницы была в витиеватой загадочной трафаретке красного цвета. Книги были в толстых переплетах (деревянных), обтянутых кожей и запирались кожаными створками. Родители наши всех старообрядческих обрядов не соблюдали, но считали себя верующими. Я не один раз слышал, что отца и мать верующие осуждали за неаккуратное соблюдение церковных правил: редко ходили в церковь, не постились, не исповедались, не причащались, как полагалось верующему человеку. В ответ осуждавшим мать всегда говорила: «Можно и в церковь не ходить, но в бога верить».

      Наши родители, как большинство деревенских людей, родившихся во второй половине 19 века, были суеверными: верили в колдунов. Образовывался, например, какой-нибудь чирей на теле, считали что «колдун присадил килу». Или человеку что-то нездоровилось: глаза воспаленные, жар в теле, считали, что колдун или человек с недобрым глазом «сглазил». Заплелась или запуталась грива у лошади – считали, что гриву запутал «домовой». Темной ночью крик или завывающий звук в лесу – считали, что там нечистая сила, черти, ведьмы».

                                    Охота ранней весной за тетеревами

      Охота за тетеревами очень увлекательна. За нашим болотом, чуть ниже в лощинке, делали мы с братом Сергеем шалаш из еловых лап (старых сучьев). Задолго до раннего утра мы с братом устраивались в шалаше до прилета «женихов и невест». Вот чуть забрезжило (засветлело) и начали слетаться тетерева и тетерки. Два петуха, чуть только успели сесть, как оба распустили крылья по земле, разбежались и ударились своими шпорами грудь об грудь, и полетели перья во все стороны. И так несколько раз. Один из них стал слабее, и сильный, учитывая это, схватил его за гребень и начал волочить из стороны в сторону. То ли от прилива жалости, то ли от напряженного наблюдения, мне стало как-то зябко, и помимо своей воли не стерпел я и кашлянул, и тетерки мигом «взяли на крыло», стремглав взлетели и другие «женихи», не вошедшие в азарт. Эти же два ревнивца, не обращая ни на что внимания, продолжили драку. Оба они стали нашей добычей. Брат был хороший стрелок и почти без промаха бил самцов, самок, в большинстве своем, щадил.

                                 Охота ранней весной с приманкой на уток

      Не один раз брат брал меня ранней весной на охоту за селезнями, с приманкой на них, домашней кряковой уткой, привязанной за ногу тонкой бечевкой и пущенную в реку Куйменку от шалаша в 10-15 метрах. Утка начинала заливаться на всю реку и пролетавшие селезни и утки старались на этот крик спуститься и сесть. Вот спустился селезень. В метрах 4-5 от поверхности воды (не дав ему сесть), выстрел, и селезень падал в воду, а наша утка-кряква, очевидно, с испугу от выстрела нырнула и вновь нырнула, и появившись, заливалась пуще прежнего, как бы от радости хлопая крыльями. На крик нашей «приманки» не раз спускались и утки, но брат их щадил. Достаточно мне или брату показать через еловые ветки голову, как эти утки стремглав поднимались и улетали, а наша «приманка» продолжала кричать на всю реку Куйменку.

                                                      Охота за глухарями

    Раза-два-три брат меня брал с собой на охоту за глухарями. Эта красивая большая птица жила и множилась, в большинстве своем, в казенных больших, вековых лесах. От деревни Дубровки казенник был в 8-9 километрах. Дорога вела к нему через мост реки Куйменка и луговину, а потом вдоль реки. Далее дорога шла стороной нашего Дубровского осинника и смешанного мелколесья, которое упиралось в стену векового, высоченного казенного леса. Вот от этой стены хвойного леса начиналась дорога, временами переплетенная корнями елей и сосен, ведущая к реке Дубна. В затоне реки была когда-то водяная мельница, после которой остались сваи и часть острова, погруженные в воду. Об этой чудесной мельнице в сказочных описаниях и художественных образах написано поэтом Сергеем Клычковым стихотворение «Мельница в лесу».

«Льется речка лугом, лесом,

А в лесу волшебный плес

Словно чаша под навесом

Частых елей и берез.

У лазоревого плеса

Посредине нету дна,

В пене вертятся колеса

В чаще мельница видна!

Дуб зеленый у порога,

Крыша словно на весу:

Говорят, что к ней дорога,

Затерялася в лесу…»

У ворот как пики ельник

От колес по лесу гул!

Сто годов прошло как мельник

У плотины утонул.

И темно в речной пучине,

И поныне его дочь

Саван шьет, поет в кручине

При лучине в полночь.

В окнах сумрак, паутина

И не видно огонька.

Только слышно как с плотины

В пене падает река,

Как шумит колючий ельник

Плачет в ельнике сова,

Как зерно стонувший мельник

Посыпает в жернова!

И аукается призрак

На диковинном плесу

Дочку мельникова теша

Звонким посвистом в лесу».

(из книжечки Сергея Клычкова «Кольцо Лады»).

      По корневой дороге идти, в особенности ночью, было трудно: ноги скользили, а после дождя дорога становилась как полированная и я часто падал. Чтобы добраться до токующих глухарей надо пройти дубенскую дорогу больше как наполовину. Шли мы ночью, скользя по корням. Я часто падал, но сохрани бог, никакого вида брату не подавал, что я что-то ушиб или упал. Узнает или скажу ему, то в другой раз не возьмет. Вот в лесной тиши и в жуткой непроглядной темноте брат уловил какие-то звуки «Это, - тихо сказал мне Сережа, - токует глухарь». Я иду за ним. Оба шли только во время «песни» глухаря. Пение кончалось и мы, что называется, «замирали на месте». Начиналось «пение»-токование, мы снова двигались. Звуки были слышны ближе и ближе. Брат довольно точно определял расстояние до глухаря. Знал дальнобойность ружья. И вот выстрел. В темноте что-то падало. Был большой петух с красными сережками.

      Уже светало. Через просвет между макушками высоких елей были видны клочки хмурого неба. Вот мы вышли на дорогу. Была ранняя весна. Многие птицы прилетели издалека. Их пением нарушалась лесная тишина. Вся лесная величественная природа будилась от зимней спячки красотой, музыкальностью напевов, прилетевших певцов, прилетевших из далеких стран. От красавицы реки Дубны до нас доносились звуки, как бы плач ребенка, перемеживаясь с другими, то веселыми, то опять грустными переливами других птиц. 

      Брат Сережа сел на замшелый старый пень, вслушался в этот птичий гомон, то печальный, то веселый и как увлекательный рассказчик очень красочно, литературно зачастую излагал. Сказку делал былью. Быль превращалась в сказку и тут он сказал: «Слышишь жалобное пение. Это – плач-несчастье, случившееся с ее милым, близким другом, а веселый посвист на разные голоса – успокаивает ее, утешают и стараются развлечь ее своим пением. Вся эта звуковая симфония создана неподражаемым композитором природы, без какого либо видимого управления. Сами птицы веками вырабатывали свои мелодии – часть человек у них взял, часть они человеку дали.       Человек без природы, окружающей его, не мог бы существовать на земле».  

      Не раз, находясь с братом, то в глухом болоте, то в темном лесу он говорил: «Ленька! Какая кругом красота, как все радостно в природе. Замечал ли ты когда-либо, чтобы природа была не любима нами?» Наблюдая за Сережей, я приходил к выводу, что он безумно любит лес, реку, болото, поле, чащобу, куда трудно добраться. Выйдя на дубенскую дорогу, малость, отдохнув на замшелых мхом пнях, мы пошли в свои Дубровки. Казенник прошли. Осталось не более 3 км до деревни. Ноги мои, как в кипятке кипели от натертых, не на мою ногу сапогами, веткой сильно ночью прихлестнул глаз, обе коленки, падая на корни, сильно ушиб.

      Обо  всех этих приключениях брату не говорил, перед ним  бодрствовал, и он, не заметив моей усталости и моих дорожных приключений, сказал: «Молодец! Выносливость, упрямство в трудностях нужны в детстве».

Оригинал машинописной  рукописи хранится в Институте мировой литературы имени  А.М. Горького.

Составитель материалов для публикации Тихонова Т. В. (член комиссии по литературному наследию С.А.Клычкова, внучка С.А. Клычкова)

Редактор Тихонов А. И.

Контакты: Москва, Большая Марфинская, 1-4-17, 8-916-911-68-29 моб, 8-499-975-04-19 дом,  623-11-68 раб.

 

 

 

  

 

Стихи Проза Поэмы Переводы Библиография Контакты
© 2010-2012. Все права защищены.