О проекте Главная Два Сергея Лирика поэтов Произведения Сергей Антонович Клычков
Биография Дом-Музей Документы Фотогалерея Воспоминания Публицистика   Мультимедиа Конференция Доклад Н. Солнцевой Статья Н. Солнцевой
Главная > Публицистика   > Валерий Лепахин - "Благослови меня иконкой".

Валерий Лепахин - "Благослови меня иконкой"

БЛАГОСЛОВИ МЕНЯ ИКОНКОЙ                                   

   У "крестьянских" поэтов Николая Клюева, Сергея Есенина, Сергея Клычкова было особое внимание к иконе. Домашняя божница, красный, красивый угол с древними образами с детства прочно входили в духовную, в молитвенную жизнь, в повседневные обычаи и вкладывали в душу ребенка первые художественные впечатления и представления. Сергей Клычков, как и Николай Клюев, вырос в старообрядческой семье, а старообрядцы, как известно, славились особым отношением к иконам, а также некоторыми особенностями иконопочитания. К богословским основам почитания икон было примешено немало народных верований, иногда безобидных, иногда сомнительных по своим основам, иногда же просто неприемлемым в церковном почитании, искажавшими саму суть иконопочитания.

   Клычков покинул родную сторону рано: в 1900 году в возрасте 11 лет он был принят в Московское реальное училище. Возможно, именно этот год вспоминает он позже в стихотворении "Прощание".

Прощай родимая сторонка,
Родная матушка, прости,
Благослови меня иконкой
И на дорогу покрести.

   Стихотворение автобиографично, поэтому интересно было бы узнать, какой именно иконой благословила мать сына; вполне возможно, что образом Одигитрии или Троеручицы.

   Красный угол — святыня, иконы в нем — Божие милосердие и Божие благословение. По праздникам вся семья садилась за накрытый стол в красном углу. Там стояли обычно длинные лавки. Садились по старшинству. Младшие по краям. Если семья была большая и кому-то не хватало места, то приставляли табуретки. И из этого обычая у поэта рождаются такие строки:

Как хорошо, когда в семье,
Где сын жених, а дочь невеста,
Уж не хватает на скамье
Под старою божницей места...

   Если не хватает места в красном углу, то это признак не просто многочисленной семьи, но признак семьи, благословенной Богом. Поэту Клычкову на своем недолгом веку пришлось испытать и это теплое уверенное чувство своего дома — дома благословенного, и чувство сиротства, бездомности:

Нет судьбы бездомной лише,
Мало радости хоть на день
Под чужой остаться крышей,
Где и темным ликом складень,
И ухват, расставив ноги,
Смотрят: что за человек?!..

   В чужом дому и иконы чужие, — как бы хочет сказать поэт. С детства в течение десятилетий человек привыкает к "своим" иконам, которым молились его деды и прадеды. Это иконы не просто древние, но намоленные родичами в нескольких поколениях. А здесь в гостях — и я не я, и икона не моя. И если дома "темная" икона — значит древняя, намоленная, то в другом дому — непроницаемая, чужая, холодная, отстраненная, не зовущая на молитву. Возможно, в этом отрывке сказалось старообрядческое воспитание Клычкова.

   Тема иконы естественным образом смыкается у Клычкова с темой святости. В романе "Князь мира" односельчане называли мужика Михайлу за его непорочную жизнь святым. Однако, автор как бы от имени самих крестьян вносит коррективы в это прозвище: "Святой только с иконы снятой — святость тайное дело. Человек сотворён по образу Божию, но только в святом этот образ выявлен в полной мере (насколько это возможно в земной жизни). В этой поговорке — народной мудрости — видна покоящаяся на многовековом опыте осторожность: святость человека должна подтвердить его кончина и посмертные чудеса; печать и свидетельство святости — икона. При жизни человека опасно говорить о таких вещах, которые до конца и во всей глубине ведомы только Богу.

   Мотив мужицкой святости продолжается в романе через образ Недотяпы. Один из героев романа, Никита Мироныч, ночью выглянул во двор и видит: "Дивно округ головы Недотяпы горит крохотный и едва обозначенный тусклым золотом венчик, какие бывают у святых на дешевых базарной работы иконах...". Мироныч рассказал о своём видении барыне. По этому поводу у него произошел даже спор с женой и с барыней. Победила его барыня таким доводом: "...Мужик и святой?.. Что ты, Мироныч! Во святых мужиков с роду родов никогда не бывало: посмотри на иконы!.. Кто на них изображен, в особенности на чудотворных?..". Мироныч вынужден согласиться. Да и похож был Недотяпа не просто на икону, а на плохую икону: "...Весь он с лица походил на икону безвестного страстотерпца, недописанную малорадивым иконописцем...". Здесь в тему мужицкой святости вплетается мотив качества иконы. Еще в XVI веке получили распространение дешевые "расхожие" иконы, которые писали большими партиями отдельные иконописцы-самоучки или артели, в которых существовало разделение труда. Иконы такого производства часто были не прославлением образа божия, но его поруганием. Так и Недотяпа: дело не столько в том, что он мужик (это важно лишь для барыни), сколько в невыявленности образа Божия, как на неумелой, дешевой иконе сельского богомаза.

   Конечно, октябрьский переворот затронул и Клычкова. Но даже в эпоху Государственного атеизма поэт не отказался от веры в Бога. Видя развернувшуюся по всей стране антииконную кампанию, Клычков искренне сожалел об уничтожении произведений древнего искусства, икон безвестных гениальных мастеров, хотя при этом мог довольно критически относиться к художественной стороне так называемых "расхожих" икон, которые в основном и занимали красный угол в крестьянской избе.

   В стихах Сергея Клычкова чувствуется острая боль за то, что борьба против красного угла оставляет крестьянина без духовной и нравственной опоры. Революция разрушала духовную жизнь народа, предлагая вместо этого разные суррогаты (например, портрет вождя вместо иконы), и народ это ясно чувствовал. В цикле стихов 1937 года "Заклятие смерти" Клычков писал:

Сколько лет с божницы старой
Охранял наш мир и лад
Золоченою  тиарой
Спаса древнего оклад!

Претворял он хлеб и воду
Жизни в светлые дары,
И заботливые годы
Тихо падали с горы...

Мирно падал падал год за годом,
Дед из кросен саван сшил
И в углу перед уходом
Все лампады потушил!

С той поры отец пьет водку,
И в избе табачный чад,
И неверная походка
Появилась у внучат...

Да и сам я часто спьяна
Тычу в угол кулаки,
Где разжились тараканы
И большие пауки!

Где за дымкой паутинной
В темном царстве стариков
Еле виден Спас старинный
И со Спасом рядом штоф.

   Икона, прежде всего икона Спасителя, как об этом свидетельствует множество стихов, действительно "охраняла" крестьянскую избу и ее жильцов. Но не это было главным. Есть хлеб и вода. Хлеб произрастает на земле, воду добывает из земли. Без них человек не может жить. Можно потреблять их как нечто добытое своим трудом, но икона Творца и Спасителя напоминает, что весь мир сотворен Богом, что хлеб и вода — дары Божии и принимать их следует с благодарностью, как из Его рук. Принятие пищи превращается таким образом в освященный веками и Богом обряд. И вот в предчувствии неизбежного насильственного разрушения этого уклада старшее поколение, покидая этот мир, глубоко символично гасит перед иконами лампады. Между иконами без лампад и иконами с теплящимися перед ними разноцветными лампадами огромная разница. Красный угол, божница заброшены. Иконы еще остались в киоте, но сама божница уже используется как простая полка: рядом с иконой можно поставить бутылку водки.

   Другое стихотворение того же цикла также связано с иконами, но оно обозначает или описывает следующий этап отречения от икон:

Давно не смотрит Спас с божницы,
И свет лампад давно погас:
Пред изначальным ликом жницы
Он в темноте оставил нас!..

И вот теперь в привычном месте
Висит не Спасов образок,
А серп воздания и мести
И сердца мирный молоток.

   В этом стихотворении иконы уже оставили тех, кто оставил Бога. В более раннем варианте этого стихотворения мотив ухода Спасителя с божницы красного угла выражен еще более сильно:

И на божнице старой нашей
Едва ль по-прежнему Христос,
Склонившись молится пред чашей
В томленье и сиянье слез?..
Я видел сон, что Он с божницы,
Где от лампады тишь и синь,
Пред изначальным ликом жницы
Ушел в скитания пустынь...

   В древнерусской литературе есть немало повествований о том, как святые за тяжкие грехи горожан оставляли церковные иконы, устремляясь в горний мир, отдавая грешников на время в добычу врагам. Тема ухода святых со своих икон опять возрождается в поэзии XX века в связи с революцией и гражданской войной. Приведем только два примера. Николай Клюев в 1918 году в маленькой поэме "Медный кит" писал: "Всепетая Матерь сбежала с иконы". Со своих икон в разных стихах и поэмах Клюева уходят основатели Соловецкой обители, покровители Поморья и Заонежья прпп. Зосима и Савватий. Особенно символично и трагически звучит у поэта этот мотив в "Погорельщине", когда покидает свою икону, а с ней избу и Россию, св. Георгий Победоносец:

И с иконы ускакал Егорий, -
На божнице змий да сине море!... (Клюев 1969:2,434).

   Эта последняя деталь — "змий" и "сине море" как символ нового всемирного потопа — придают этим строкам характер апокалиптического видения. Верующий народ прибегает к заступничеству иконы другого святого — Николая Чудотворца:

Вороти Егорья на икону -
Избяного рая оборону.

   Но и последняя надежда — свет. Николай Угодник — не отзывается на призыв, и заключительным аккордом богооставленности "избяного рая", иконописной "пригвожденной Руси" звучат стихи:

Гляньте детушки на стол —
Змий хвостом ушицу смел!...
Адский пламень по углам:
Не пришел Микола к нам!

   Анна Ахматова в стихотворении 1922 года "Причитание" воскрешает и преосмысливает древнее Сказание о чудесах от иконы Владимирской Богоматери.

Господеви поклонитеся
Во святем дворе Его.
Спит юродивый на паперти,
На него глядит звезда.
И, крылом задетый ангельским,
Колокол заговорил
Не набатным, грозным голосом,
А прощаясь навсегда.
И выходят из обители,
Ризы древние отдав,
Чудотворцы и святители,
Опираясь на клюки.
Серафим — в леса Саровские
Стадо сельское пасти,
Анна в Кашин, уж не княжити,
Лен колючий теребить.
Провожает Богородица,
Сына кутает в платок,
Старой нищенкой оброненный
У Господнего крыльца.

   В 1521 году Махмет Гирей с крымскими, ногайскими и казанскими татарами вторгся в пределы Руси и остановились в виду Москвы. Столица могла положиться только на помощь Божию, поскольку военные силы были скудны. Однажды ночью юродивый Василий молился на паперти Успенского собора о спасении города. И ему было видение. Храм отворился, икона Владимирской Богоматери поднялась со своего места, вышла из врат, и Василий услышал голос: "Выйду из града со святителями". В ту же ночь было видение слепой монахине Вознесенского монастыря. Через Спасские ворота выходят из Кремля московские святители и чудотворцы. За грехи жителей они уносят с собой и икону Владимирской Богоматери. Но навстречу им от Москвы-реки поднимаются прп. Сергий Радонежский и прп. Варлаам Хутынский, падают в ноги святителям и просят их не оставить сиротами горожан в таком несчастье. И вняли святители мольбам прп. Сергия и прп. Варлаама, отслужили молебен перед чудотворной иконой, осенили город крестом и вернулись в Успенский собор.

   Из древнего предания Ахматова оставила сюжетную канву, юродивого на паперти, выход святителей и чудотворцев. Все остальное она переработала, придав стихотворению современное звучание.

   У Клычкова в этой теме свой и важный мотив: с иконы уходит Сам Спаситель. Но если Бог оставил человека, то кто-то неизбежно должен заменить, заместить Его (хотя бы в согласии с древней поговоркой — "свято место пусто не бывает"). И Клычков называет заместительницу — это смерть-жница. В красном углу — не важно в каком виде, в какой форме — висит новый антииконный символ — серп и молот. Поэт преосмысляет его значение: серп — символ смерти (символ мщенья), молот — символ стучащего сердца, символ мирного труда. От этого четверостишие приобретает глубокий смысл. Христос воплотился, вочеловечился и умер ради того, чтобы победить смерть. Своим явлением и воскресением Спаситель "разрушил смерть", как говорит апостол Павел. Но изгнание из красного угла икон вводит туда побежденную смерть. Смысл изгнания икон становится очевиден — подменить христианский символ воскресения и вечной жизни языческим символом смерти, забвения и пустоты.

    Двусмысленность нового символа у поэта состоит в том, что в соседстве с ним находится "мирный молоток". Стук молотка — это и стук сердца, а сердце сообразовывает свое биение с любовью, с молитвой, с Богом, с жизнью, а не со смертью. Стук молотка — это и мирный созидательный труд. Но у поэта этот молоток положил возле серпа смерти Сам великий Плотник из Назарета. И этот молоток в серпе дает человеку надежду, что Спаситель не навсегда оставил человека, Его молоток — это "исход и залог", как значится у поэта в одном из вариантов. Исход настоящего безбожия, залог возврата к Богу, возврата к дедовским иконам. Клычков это предчувствовал и в это верил.

Валерий Лепахин

Стихи Проза Поэмы Переводы Библиография Контакты
© 2010-2012. Все права защищены.