Главная О проекте Два Сергея Лирика поэтов Произведения Сергей Антонович Клычков
Биография Дом-Музей Документы Фотогалерея Воспоминания Публицистика   Мультимедиа Конференция Доклад Н. Солнцевой Статья Н. Солнцевой
Главная > Лирика поэтов

Лирика двух Сергеев: Клычкова и Есенина

    Из «Нечто о себе» (1925) Есенина можно сделать вывод о том, что он познакомился с Клычковым в пору его занятий в университете Шанявского, то есть не ранее 1913 г., но Г. Забежинский вспоминал, что Клычков познакомил его с шестнадцатилетним Есениным, следовательно, в 1911 г., в пору собраний символистов в студии К.Ф. Крахта, куда Клычков хотел привести Есенина1. Кружок просуществовал до 1913 г. Точную дату знакомства Есенина и Клычкова мы, таким образом, не знаем. Их общение продолжалось до 1914 г. – летом Клычкова призвали на войну. Возобновилось оно в 1917 г.

     Клычков родился в 1889-м, Есенин – в 1895. Оба начали писать стихи в детстве. Литературный дебют Клычкова состоялся в шестнадцать лет – в 1907-м, первая книга стихов вышла в 1910-м – ему было девятнадцать, в книге наивные образы соседствовали с эстетически убедительными. Если довериться авторским датам, вполне зрелые стихи Есенин написал в пятнадцать лет, но в 1910 – 1914 гг. он писал и достаточно подражательные, далеко не мастерские тексты. Его первая публикация состоялась в январе 1914-го; первый сборник вышел в январе 1916-го, когда поэту было двадцать лет. Отметим, что, по Забежинскому, Клычков называл пятнадцатилетнего Есенина гениальным. Значит, он хорошо знал его лирику еще до первой публикации.

     Есенин чувствовал в Клычкове родственного поэта, но, как это видно из есенинского письма к А. Ширяевцу от 21 января 1915 г., не во всем разделял его поэтический вкус, некоторые образы воспринимал как подражательные – возможно, имелись в виду стихи Клычкова, написанные либо под влиянием символистов, либо фольклорной поэтики. К тому времени критики воспринимали их как явление одного литературного ряда. Так, в статье И.А. Аксёнова «“Взыскательный художник”: О творчестве современном и грядущем» («Журнал для всех». 1915. № 10) Есенин, Клычков, а также Клюев, Ширяевец были объединены, как стремившиеся выразить национальную суть. В статье М. Левидова «“Народная” поэзия» («Журнал журналов». 1915. № 30) как выразители одной эстетической и социальной тенденции объединены Клюев, Клычков и Есенин. В статье В.Л. Львова-Рогачевского «Великое ожидание: (Обзор современной русской литературы)» («Ежемесячный журнал». 1916, февраль) содержалась благосклонная оценка творчества поэтов-крестьян Клюева, Есенина, Клычкова. Ранее, 24 октября 1915 г., «Биржевые ведомости» сообщали о вечере группы «Краса», о выступлении Есенина и о том, что стихи Клычкова прочтет А. Бел-Конь-Любомирская – сам поэт был в армии, в 1915-м он находился в Гельсингфорсе. Есенин осведомлялся о судьбе Клычкова, что видно из его письма к Л. Столице от 28 июня 1916.

       Сопоставление мотивов поэзии того и другого побуждает к выводу о том, что в раннюю пору их творчества обнаруживается много общего. Не представляется возможным понять, насколько этот факт объясняется взаимовлиянием, общением, насколько – единой творческой органикой.

      Оба осознали себя поэтами лирической направленности. В «Лысой горе» (1922 – 1923) Клычков говорил о душе как подлинном источнике поэзии. В автобиографии 1924 г. Есенин писал, что искал язык, которым хотел выразить себя. О том, что главное в поэзии – лирическое наполнение, говорится и в его предисловии к предполагаемому собранию сочинений в издательстве артели писателей «Круг» (1924). В «Отчем слове» (1918) он уверял, что истинный поэт не проповедник. По Есенину, лиричность – основа русского мироощущения, и эту основу он сделал принципом поэзии. Лиричность он ценил и в прозе, например в «Голом годе» Б. Пильняка («О писателях -“попутчиках”», 1924). Не отождествляя лиричность с меланхоличностью, слезами («В.Я. Брюсов», 1924), он признавался, что воспринял ее от А. Блока и Н. Клюева («О себе», 1925). Такие сентиментальные сентенции, как «Мы не живем, а мы тоскуем» («Я положил к твоей постели…», 1913 – 1915. IV, 46)2,  «А жизнь есть песня похорон» («Исповедь самоубийцы», 1913 – 1915. IV, 47), не органичны для его поэзии.

    Клычков называл себя певцом и пастухом: «Я всё пою – ведь я певец, / Не вывожу пером строки», «И песни – как стада овец / В тумане раннем у реки…» («Я все певец – ведь я пою…», 1910 – 1911. I, 59)3. Один из его героев – грустный инок («У деревни вдоль тропинок…», 1910). В стихах раннего Есенина звучит обличение порока, есть претензия на пророчество, но определяющая черта лирического героя – интимность, душевная ясность. Есенинский лирический герой полиморфен: инок и босяк («Пойду в скуфье смирным иноком…», 1914), пастух («Я пастух, мои палаты…», 1914), странник, который поет касаткой («Я странник убогий…», 1915), разбойник с кистенем («Разбойник», 1915). Лирический герой Клычкова, напротив, целен в своей кротости и печали: «И мне мнится: в предутрии пламя / Пред бедою затеплила даль, / И сгустила туман над полями / Небывалая в мире печаль…» («Золотятся ковровые дали…», 1914. I, 121). Предчувствия злой судьбы («Свет вечерний мерцает вдоль улиц…», 1914) искренни и соответствуют реальности. Его родной мир – сад, что вовсе не отвечает сентименталистской, но ассоциируется с его жизнью в Дубровках («Печаль, печаль в моем саду…», 1910; «Сад», 1912 – 1913).

    С поэзией Есенина и Клычкова в лирике Серебряного века поэтизируется крестьянская усадьба. Поэтизируются прозаизмы, низкие образы. У Есенина соха, хомуты, сажа, печка и т.д. («В хате», 1914), куры чистят клюв в навозе («У крыльца в худой логушке деготь…», 1915), дряхлая корова с выпавшими зубами («Корова», 1915); в «Милей, милей мне славы…» (1912) Клычкова говорится о мозолях на руках, в других текстах речь идет о браге («Поздно Дед пришел с покоса…», 1913), о солоде («Лен», 1913).

     Ни Клычков, ни Есенин уже в раннем творчестве не столько отображают мир усадьбы, сколько через ассоциации передают свои субъективные восприятия, в том числе и отмеченных прозаизмов. По Есенину, настоящий поэт – не отобразитель («Отчее слово»). При этом в поэзии того и другого быт усадьбы, деревня, природа, космос – единое пространство, отсюда и специфика метафор, соединяющих высокое и низкое. У Клычкова: «Месяц клонится щербатый / В васильки сырой межи» («Пахнет по полю полынью…», 1912 – 1913. I, 97), «В небе месяц народился / И серпом лег у межи» («Зоряница», 1912. I, 96), «И далеча серп потух!..» («Пахнет по полю полынью…», 1912 – 1913. I, 97), «Серых уток коромысло» («Половодье», 1910 – 1912, 1918; I, 88). У Есенина похожие образы: «Коромыслом серп двурогий» («Королева», 1913 – 1915. IV, 59), «Гарь в небесном коромысле» («Край любимый!..», 1914. I, 39).

    Лирика того и другого лишь соприкасается с пасторальной традицией. Уже в раннюю пору оба поэта не просто сочетали ассоциативные образы с низкой реальностью, но и писали об убогости крестьянской усадьбы. Например, у Есенина: «горевая полоса», «чахнет старая церквушка», у богомольцев «веки выглодала даль» («Сторона ль моя, сторонка…». 1914. I, 54); у Клычкова: «Сегодня у нас на деревне / Дерутся, ругаются, пьют» («Сегодня у нас на деревне…», 1914. I, 114).

   Деревня как естественный мир – настолько родное Клычкову и Есенину пространство, что одновременно, в 1912 г., в их лирике появляются идентичные сюжеты – они пишут о своем рождении на природе. В «Была над рекою долина…» Клычкова читаем: «В дремучем лесу у села, / Под вечер, сбирая малину, / На ней меня мать родила…» (I, 108); лирический герой с рождения слушает шум елей, чаща ему представляется хоромами, заря теремами. В «Матушка в купальницу по лесу ходила…» Есенин описывает, как мать его «породила» в лесу, в «травном одеяле», поэт, хоть и родился осенью, называет себя «внуком купальской ночи», в стихотворении тоже есть образ зари: «Зори меня вешние в радугу свивали» (I, 29). Образ матери встречается и в других произведениях. Например, в есенинских «Бабушкины сказки» (1913 – 1915), «В хате» (1914); у Клычкова: «И тайком моя матушка молится / И кладет за поклоном поклон…» («Вся в тумане, в дремоте околица…», 1914. I, 113). Мать – персонаж и более поздних стихов Есенина и Клычкова.

    Однако гораздо большее место в ранней лирике поэтов отдано образу деда. Есенин в предисловии 1924 г. к предполагаемому собранию сочинений писал о сильном влиянии деда, прививавшего ему патриархальную, церковную культуру. В «У крыльца в худой логушке деготь…» есенинский дед – труженик; в «Молотьбе» (1914 – 1916) молотит на гумне; в стихотворении «Дед» (1915) чистит ток. Дед – труженик и в лирике Клычкова: – «Запахал дед озимόе», «За день дед не сел у пашни» («Дедова пахота», 1912 – 1913. I, 91).

   Но в свод образов Клычкова первой половины 1910-х гг. включен и мифологический образ некоего деда, который выполняет космические или обрядовые работы. Примером может служить сюжет стихотворения «Сквозь весенний сумрак синий…» (1913, 1918): тихо, «из пустыни, опершись на посошок», идет дед, в поле встречает петушка, он – «словно пламя», он «громко хлопает крылами», дед поклонился ему до земли, разбросал перед ним серебряное семя и попросил его заманить для невесты жениха; потом он играет на гуслях, под которые петух поет о зиме, что «подобрала закрома» и собралась «восвояси», уложила белую шубу в сундуки (I, 84 – 85). Сходные мотивы мы встречаем в стихотворении «Мокрый снег поутру выпал…» (1913): дед насыпал на оконницу толокно, которое «объяло пламя» (I, 86) и которое клюет петух, что ассоциируется с преображением природы. В «Хоромах Лады» (1910) дед утепляет избы лебяжьим пухом, украшает окна узорами, его пот катится под овраг, в темный лес, свое богатство он оставил внучке, а сам отправился на тот свет «в онучке» (I, 107). Эти достаточно развернутые для лирики мифологические сюжеты говорят о черте, на которую и далее будем обращать внимание: ранний Клычков более раннего Есенина склонен к мифологизации, к магическим фантазиям. Его магический реализм, о котором сегодня пишут в связи с его прозой4, начал проявляться уже в начальной лирике.

    Образ крестьянского мира чрезвычайно метафоричен уже в первых поэтических опытах и Есенина, и Клычкова. Поэтика модернизма органична их творчеству и не является результатом школы или подражания. Так, обращает на себя внимание общий лейтмотив месяца, луны, полумесяца. Оба поэта не придают ему того глубоко философского смысла, какой характерен для лирики символистов; для них месяц – реалия их среды обитания, но эта среда сама по себе имеет одновременно и повседневный смысл (как, например, в стихотворении Клычкова 1910 г. «Сегодня вечером над горкой…»: «В тумане пес протяжно лаял / На запоздавшую луну». I, 71, в стихотворении Есенина 1914 г. «Колокол дремавший…» – просто «белая луна». IV, 63), и магический. Уже в 1910 г. в лирике Клычкова появился образ «И бычок бодает тучу / Красными рогами» («Леший». I, 73), в 1916 г. у Есенина прозвучало: «Месяц рогом облако бодает…» («Месяц рогом облако бодает», 1916. IV, 132).

   Оба не ограничиваются тропеической поэтикой и создают мифологические жанровые картины и мифологические сюжеты. В «Чарах» (1913 – 1915) Есенин пишет о весне: «Пьяна под чарами веселья, / Она, как дым, скользит в лесах, / И золотое ожерелье / Блестит в косматых волосах. / А вслед ей пьяная русалка / Росою плещет на луну» (IV, 50); в «Русалке под Новый год» (1915) русалки играют в жмурки. Концептосфера ранней лирики Клычкова, как уже отмечалось, более мифологична, от простых зарисовок он переходил к картинам глубокого метафизического смысла. Поначалу «Встал в овраге леший старый, / Оживают кочки, пни… / Вон с очей его огни / Сыпятся по яру…» («Встал в овраге леший старый…», 1912 – 1913); колдун в онучах – тучах, в его бороде – мелкий дождичек и радуга («В облаках заревой огонек…», 1910); леший в ночном, играет на рожке («Леший», 1910); царевна спит на дне реки ( «Девятый вал», 1913); русалки водят хоровод («Лада плавает в затоне…», 1912 – 1913); Лада ходит в поле с липовым лотком, она сеет, и каждое зернышко – это звезда, из-под ее платка выплывают облака («Повязалась Лада…», 1910). В «Вышла Лада на крылечко…» (1910) аллегорическая картина весеннего преображения земли: Лада обронила перстенек, который покатился вдоль оврагов, лугов – и наступила весна, там же некий дед «Отряхнул с седых усов / На прорвавшийся ручей /Стаю первую грачей…» (I, 84). В ряде стихотворений действует дочь зари Дубравна. Свои сюжеты связаны с образом Леля, например: «Лель цветами всё поле украсил, / Все деревья листами убрал. / Слышал я, как вчера он у прясел / За деревнею долго играл…» («Лель цветами всё поле украсил…», 1914).

      Особый аспект в сопоставлении мотивов ранней лирики Есенина и Клычкова – цвет. Оба поэта не сдержанны в цветовых характеристиках усадебного мира, крестьянского космоса. Известно, что маркирующим цветом этого космоса у того и другого является синий, семантика которого традиционно связана с образом пространства. Заметим, что синий и зеленый как пространственные цвета, востребованные в искусстве христианской эпохи, – предмет специальных размышлений О. Шпенглера в «Закате Европы».

    Например, у Клычкова мы встречаем: «звезды синие» («В золотом венце перелесица…», 1910. I, 65»); «Где светает синева, / Где синеет Торова»; («Бова», 1910. I, 76); море синее («Бова»), «синеет море» («Мокрый снег поутру выпал…», 1913. I, 87), «к морю синему» и «до речки синей» («Половодье», 1910 – 1912. I, 87,88), Купава «морю синему дивится» («Купава», 1910 –1912. I, 88); месяц «выплывет в синеву» («Купава». I, 88); «Синий дым по луговине…» («Синий дым по луговине…», 1913. I, 97); оксюморон «сумрак синий» («Сквозь весенний сумрак синий…», 1913. I, 84). У Есенина это оксюморон «Роща синим мраком / Кроет голытьбу» («Дымом половодье…», 1910. I, 33). ; «Только синь сосет глаза» («Гой ты, Русь, моя родная…», 1914. I, 50); просинь («Матушка в купальницу по лесу ходила…», 1912); «синели лужи» («На память Мише Мурашову», 1916. IV, 129); «синь затуманится» («За горами, за желтыми дόлами…», 1916. I, 22); отраженный свет «И синь, упавшая в реку…» («Запели тесаные дроги…», 1916. I, 83). Синий цвет характеризует и портрет. Причем крайне редко в лирике Клычкова (синие очи подводной царевны в «Девятом вале», 1913) и часто у Есенина: синий платок («Подражанье песне», 1910), синие глаза («Заиграй, сыграй, тальяночка…», 1912), глаза «синее дня» («Алый мрак в небесной черни…», 1915. I, 98), синеглазый парень («Плясунья», 1915) и др.

      Нередок мотив голубого. У Есенина: «с голубизны незримой кущи» («Не ветры осыпают пущи …», 1914. I, 44); голубой вечер («По селу тропинкой кривенькой…», 1914); «голубой водопой» («Весна на радость не похожа…», 1916. I, 97); «голубеет небесный песок» («За горами, за желтыми дόлами…», 1916. I, 22); «в голубой струе моей судьбы» («День ушел, убавилась черта…», 1916. IV, 148). У Клычкова: «голубое поречье» («Помолюсь заревому туману…», 1914. I, 120); на плечах мистической подруги «узоры голубой парчи» («Песенка о счастье», 1913. I, 66); дремлющие ресницы голубеющих небес, латамы Бовы играет голубой вал («Бова»); голубое море («Купава», 1910 – 1912); оксюморон «полуночью голубой» («Над грядою перелесиц…», 1912. I, 101); синонимичный образ «А в высь голубую, ночную» («Над полем туманит, туманит…», 1914. I, 110); «голубыми воскрыльями птиц» («Я иду за плечами с кошелкою…», 1914. I, 111); зарница – голубые очи («В частой роще меж черемух…», 1910 – 1911); «Та же Русь без конца и без края, / И над нею дымок голубой» («Золотятся ковровые нивы…», 1914. I, 121).

      Родствен синему и голубому, хотя крайне редок, мотив бирюзового. Например, у Есенина: «Васильками сердце светится, горит в нем бирюза» («Заиграй, сыграй, тальяночка…», 1912. I, 26), у Клычкова: «В овраге под горою, / Под сенью бирюзовой / Стоит мой теремок» («В овраге под горою…», 1912 – 1913. I, 60). Таким образом, в ранней лирике того и другого условное обозначение цвета. Причем, встречающийся у романтиков близкий бирюзовому мотив лазурного не популярен у новокрестьянских поэтов.

   Гораздо реже в ранней лирике обоих поэтов встречается другой пространственный цвет – зеленый, как в его прямом, так и образном, условном варианте. У Есенина: «колечки изумрудные» на поверхности озера, зеленое побережье, «кочки зеленые» («Лебедушка», 1913 – 1915. IV, 55, 58); «зеленые сережки» березы («С добрым утром!», 1914. IV, 66) ; «На приволь зеленых лех» («Гой ты, Русь, моя родная…», 1914. I, 50); тополя «светят зелено», поля «в мягкой зелени» («Я пастух, мои палаты…», 1914. I, 52); новый образ «Неба зеленый песок» («На память Мише Мурашову», 1916. IV, 129) и «В глазах пески зеленые… И облака» («В глазах пески зеленые…», 1916. IV, 138); «зеленая вода» («Еще не высох дождь вчерашний…», 1916. IV, 133); «И степь под пологом зеленым» («За темной прядью перелесиц…». 1916. I, 66). У Клычкова: коса подводной царевны «зеленей лесной поляны» («Девятый вал», 1913. I, 76); зеленый луг («В хороводе Лада ходит…», 1913. I, 94); под ноги Дубравны, «зеленея, поляны, долины легли» («Окутал туман перелески…», 1912, 1914. I, 112). Итак, за счет пространственных цветов создается образ космоса, в который включается и мир деревни, и сам человек, и скрытая, магическая, реальность.

     Приоритетные в дохристианском, в частности, древнегреческом искусстве красный и желтый как цвета телесные, изображающие плоть, в лирике Клычкова и Есенина опять же служат созданию образа крестьянского пространства, мира природы. Например, стихотворение Клычкова 1916 г. называется «Гаснут красные крылья заката…». Но все-таки этот цвет использован и в своем традиционном значении, он в ряде стихов применяется как портретная характеристика. Например, в лирике Есенина: «язвы красные» Христа («Осень». 1914. I, 43) или красные цветы на груди у мертвых, узоры крови в вышивке девушки («Узоры», 1914); в лирике Клычкова: красногрудый заяц («Снег обтаял под сосною…», 1913), Бова выезжает из грозовых туч в «красном лисьем зипуне» («Бова», 1910. I, 76). Эпитет «красный» в словаре обоих поэтов редкий, Есенин предпочитает находить ему экспрессивные синонимы, например алый: «алый свет зари», «в алостях зари» («Выткался на озере алый свет зари…», 1910.I, 28 ), о росе – «блестки алые» («Лебедушка», 1913 – 1915. IV, 54), оксюморон «алый мрак» («Алый мрак в небесной черни…», 1915. I, 98), «Белая свитка и алый кушак» («Белая свитка и алый кушак…», 1915. IV, 112). У Лады Клычкова алая лента Лады («Мокрый снег поутру выпал…», 1913; «В хороводе Лада ходит…», 1913, 1918). Но в целом это не его цвет, здесь он проявляет явный аскетизм; Есенин, напротив, использует еще целый ряд родственных красному обозначений; это малиновый: «малиновы меха» («Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха…», 1912. I, 26), «малиновое поле» («Запели тесаные дроги…», 1916. I, 83); багряный: «Над лесным окошком занавес багряный» («Задымился вечер, дремлет кот на брусе…», 1912. I, 38), «в кустах багряных» («Не бродить, не мять в кустах багряных…», 1916. I, 72); багровый: «багровое зарево» («В багровом зареве закат шипуч и пенен…», 1916. I,145); лазоревый: лазоревые цветы («Лебедушка»), с сочетанием синонимичных цветов «На лазоревые ткани / Пролил пальцы багрянец» («На лазоревые ткани…», 1915. IV, 93); румяный: свет «румянит сетку небосклона» («С добрым утром!», 1914. IV, 66); а также розовый: «о розовом тоскуешь небе» («За темной прядью перелесиц…», 1916. I, 66); рыжий: осень названа рыжей кобылой («Осень», 1914), ветер – рыжим осленком («Сохнет стаявшая глина…», 1914. 72), рыжие щенки («Песнь о собаке», 1915); лиловый: «И горит в парче лиловой» («Чую радуницу Божью…», 1914. I, 56), семантика которого исторически соотносится с религиозной предметностью, значима и в символистской поэзии.

     Телесный желтый, как уже отмечалось, также меняет свою традиционную функциональность и используется Есениным для описания пространства: «В желтой пене облака» («Я пастух, мои палаты…». 1914. I, 52), «На небесном синем блюде / Желтых туч медовый дым» («На небесном синем блюде…», 1915. IV, 95), желтая крапива («В том краю, где желтая крапива…», 1915. I, 68), желтый песок («Весна на радость не похожа…», 1916. I, 97), желтая дорога («Устал я жить в родном краю…», 1916. I, 139).

       Серебряный и золотой, в реальных, естественных пейзажах, как и в портретах, не встречающиеся, оказываются, тем не менее, излюбленными цветами обоих поэтов. Они насыщают поэзию серебряным и золотым, как бы создавая мир скрытой от ленивого глаза реальности, достигая эффекта двойного зрения. Например, у Клычкова серебром пронизаны природа, плоть, бытовая реальность: « И месяц надо мною / В серебряной одежде» («В овраге под горою…», 1912 – 1913. I, 61); «Не слышно утром у села / Серебряной свирели» («Печаль, печаль в моем саду…», 1910. I, 64); о росе – «На серебряных ресницах» («У деревни вдоль тропинок…», 1910. I, 64); «серебрятся следы», «серебряный лук» («Предутрие», 1910. I, 65); серебряный туман («У оконницы моей…» 1910); оксюморон «серебряная мглица» («Над низким полем из болота…», 1910. I, 72); леший в серебряной пыли («Леший», 1910); вечерние дали – белая риза в серебре («Колдуновой смерти», 1912 – 1913); серебряные стрелы в телах лесных исполинов («Над лесной зыбучей топью…», 1912 – 1913); серебряная слеза («Бова»); серебряная чарочка («Садко», 1914); по краям «кафтана» месяца – «серебрёная кайма» («Месяц», 1910. I, 105); «И пред ним рожь, и жито, и пшёны / Серебристою брызжут росой» («Свет вечерний мерцает вдоль улиц…» (1914. I, 122). Или в «Как чугунным языком…» (1910) поэт написал:

Там, в синеющих лугах,

Где колышутся леса, –

На серебряных рогах,

Обращенных в небеса,

Туча с громом и дождем! (I, 89)

    Клычков использовал мотив серебра и для характеристики звуков мира, в «Весеннем громе» (1913) с серебром ассоциируется дождь, в «Лель цветами всё поле украсил…» (1914) цевна – серебряная. Такую же звуковую коннотацию серебряного встречаем в лирике Есенина: смех «льется серебром» («Побирушка», 1915. IV, 102).

   Как в лирике Клычкова, редко использованный в своем первичном, номинативном смысле (например, просто два серебряных кольца в «Удальце», 1914 – 1915), этот мотив – пример ассоциативной образности и у Есенина: «В лунных перьях серебра» («Темна ноченька, не спится…», 1911. I, 20); «Серебрится река. / Серебрится ручей. / Серебрится трава / Орошенных полей» («Ночь», 1911 – 1912. IV,16); «Тихо струится река серебристая / В царстве вечернем зеленой весны» («Весенний вечер», 1911 – 1912. IV, 37); «озеро серебряное» и «росинки серебристые» («Лебедушка», 1913 – 1915. IV, 54); «серебряные росы» («С добрым утром!», 1914. I, 66).

    Исторически утвердившийся в искусстве золотой цвет как сакральный, в пейзажных и портретных образах и классической, и новой поэзии утратил свой первичный смысл, что свойственно и для лирики Есенина и Клычкова. У последнего золотой, как и серебряный, доминирует над другими цветами. Например: «В золотом венце перелесица», «В золотых лучах полумесяца» («В золотом венце перелесица…», 1910. I, 65); «И кто-то у горних излук / склонил золотые колени» («Предутрие», 1910. I, 65); месяц – «Золотой весенний рог!» («Встал в овраге леший старый…», 1912 – 1913. I, 70); «Уж камышами вдоль реки / Плывет с волною позолота» («Над низким полем из болота…», 1910. I, 72); золотые кудри странничка – весны («Снег обтаял под сосною…», 1913); над покойным Бовой выросла в небо золотая гора («Бова», 1910, 1918); золотая чарочка («Садко», 1914); Лада приветствует весну, обращаясь к тучке: «Здравствуй, тучка золотая» («Мокрый снег поутру выпал…», 1913. I, 86); золотые узоры радуги («Радуга», 1913); жар-птица вьет в саду золотые гнезда («Жар-птица», 1912); молния – золоченая игла, на кафтане месяца золоченые петлицы («Месяц», 1910.); «Он плывет, и играет на луке / Ранний луч золотою стрелой» («Лель цветами всё поле украсил…»,1914. I, 116); «златые» сени зари («Иду я лесною дорогой…»1912, 1918. I, 116); в 1914 написано стихотворение «Золотятся ковровые нивы…»; золотая коса крестьянина («Свет вечерний мерцает вдоль улиц…», 1914).

      В есенинской образности этот цвет – один из наиболее часто встречающихся, хотя и не подавляет остальные. Например: «Вьются паутины в золотой повети…» («Задымился вечер, дремлет кот на брусе…», 1912. I, 38); «лучи золотые» («Капли», 1912. IV, 41); снежинки горят в золотом огне («Береза», 1913); «Лижут сумерки золото солнца» («По дороге идут богомолки…», 1914. I, 58); «Хвойной позолотой / Взвенивает лес» («Топи да болота…», 1914. I, 65); «задремали звезды золотые» («С добрым утром!», 1914. IV, 66); о соснах – «покрывала златотканые», «солнце золотистое» («Лебедушка», 1913 – 1915. IV, 54); «звезды золотые» ( «С добрым утром!», 1914. IV, 66); «золотые снопы» («Молотьба». 1914 – 1916. IV, 91); «Где златятся рогожи в ряд», «Покатились глаза собачьи / Золотыми звездами в снег» («Песнь о собаке», 1915. I, 145).

     И в номинативном и метафорическом значении выступает белый цвет; кроме того, в его использовании встречается фольклорная традиция, например, как постоянный эпитет со значением идеализации. У Есенина: «забелел твой сарафан» («Королева», 1913 – 1915. IV, 59); белая хата («Гаснут красные крылья заката…»,1916…. ); «Березки белые горят в своих венцах…» («В багровом зареве закат шипуч и пенен…», 1916. IV, 145); «Легким взмахом белого перста / Тайны лет я разрезаю воду» («День ушел, убавилась черта…», 1916. IV, 148). У Клычкова: «А у парня круты брови, / В кольцах белая рука» («На поляне, на поляне…», 1913. I, 83); о Купаве – «Руки белые сложа» («Полынья», 1913. I, С. 86); белый платок Лады («Повязалась Лада…», 1910); нет краше и белее Лады («Лада плавает в затоне…», 1912 – 1913); «В поле мгла. Как белый плат» («Сват», 1913. I, 102). Синонимичен белому, достаточно непопулярному в ранней лирике поэтов, жемчужный в его метафорическом значении. Например, у Есенина «капли жемчужные» («Капли», 1912. , 41), «роса жемчужная» («Лебедушка», 1913 – 1915. IV, 54); у Клычкова «жемчужный берег» («Зима», (1910, 1918. I, 106), утренняя влага – жемчуг («Предутрие», 1910).

      Наконец, абсолютно непродуктивный черный цвет, особенно у Клычкова, но и у Есенина встречается очень редко. Например: «И орел, как точка черная» («Лебедушка», IV, 57), родина во время войны – «черная монашка» («Занеслися залетною пташкой…», 1915. IV, 116).

    Особый аспект в ранней лирики Есенина и Клычкова – вечные, бытийные темы: поэты свободны от модернистской философичности. Темы, о которых идет речь, возникают в их творчестве не по возрасту рано, особенно это характеризует лирику Есенина. Например, тема смерти. От ранней наивной жалобы: «Пусть я иду до могилы», в которой залечит лирический герой «разбитые силы» («Пребывание в школе», 1911. IV, 29), от подражательного, претенциозного «И вот я кончил жизнь мою» в «Исповеди самоубийцы» (1913 – 1915. IV, 48) Есенин переходит к элегической тональности, в которой отражается его подлинный интимный мир: «И меня по ветряному свею, / По тому ль песку, / Поведут с веревкою на шее / Полюбить тоску» («В том краю, где желтая крапива..», 1915. I, 68). Или более позднее: «И вновь вернусь я в отчий дом, / Чужою радостью утешусь, / В зеленый вечер под окном / На рукаве своем повешусь» («Устал я жить в родном краю…», 1916. I, 139). У Клычкова: «Завтра рано я умру – / Месяц выкует из звезд / Надо мной высокий крест» («У оконницы моей…», 1910. I, 71).

    Еще одна тема – война. У Есенина это лирическое стихотворение «По селу тропинкой кривенькой…» (1914), в котором есть и девушки, и распевающие песни рекруты, но нет трагизма; это «Молитва матери» (1914), в которой доминирует мотив грусти, страдания; «Бельгия» (1914) с мотивами, которые у Клычкова вообще не встречаются; «Узоры» (1914) и «Польша» (1915), пронизанные и фольклорным лиризмом, и мрачной символикой: девушка вышивает рисунок, на котором кресты, копья, мертвые; «Русь» (1914), в котором описано, как односельчане провожают мужчин на войну; «Удалец» (1914 – 1915), в котором доминирует мотив удальства, лихости. Военная лирика Есенина, виталиста, в эмоциональном, мотивном отношении достаточно разнообразна. Клычков, к тому времени экзистенциалист, гораздо аскетичнее в подборе мотивов. В «В далеком захолустье…» (1917) рассказывается о погибших юношах; мотив вражеской силы звучит в «Грежу я всю жизнь о рае…» (1914); мотив недобрых вестей с чужбины в «Свет вечерний мерцает вдоль улиц…» (1914); в более позднем «Прощай, родимая сторонка…» (1917 – 1918) лирический герой просит мать благословить его иконкой и на дорогу покрестить – всем выпал жребий «с родной расстаться стороной» (I, 123).

      У обоих поэтов рано обозначилась негативная коннотация мотива города как чужого пространства. Бог призывает лирического героя Есенина – монаха – бежать из города («Город», 1915). Клычков предчувствует, как город поглотит деревню: «Что скоро потухнет грудок, / Замолкнет волынка подпаска, / Зальется фабричный гудок» («Над полем туманит, туманит…», 1914. I, 110).

    Оба поэта рано обратились к религиозной теме. Причем Есенин в гораздо большей степени, чем Клычков. У последнего это «Образ Троеручицы…» (1910), «Детство» (1910), в котором лирический герой «Бога строгого в печали / О несбыточном молил» (I, 63). Религиозные акценты у Есенина многообразны. В «Каликах» (1910) появляется образ «сладчайшего Исуса» (I, 37), в «Не ветры осыпают кущи…» (1914) Христа и Богородицы. Религиозная образность есть и в ряде других стихотворений: «Гой ты, Русь моя родная…» (1914), «Сохнет стаявшая глина…» (1914), «Чую радуницу Божью…» (1914), «Микола» (1913 – <1914>), «Поминки» (1915), «Алый мрак в небесной черни…» (1915). Религиозная образность органично сочетается с бытовой: «Дьякон бавкнул из кряжистых сил» («Заглушила засуха засевки…», 1914. I, 62); нечем заплатить попу за поминовение покойного («Закружилась пряжа снежистого льна…», 1916). Есть и мотив отпадения от религии: «Не ищи меня ты в Боге» в «Наша вера не погасла…» (1915. I, 121).

     Конечно, оба пишут о любви. Но если у Клычкова сочетается фольклорная, романтическая и символистская образность, то у Есенина преобладает страстность, витальные силы любви. Например, лирическому герою Клычкова улыбаются «очи зорких молодух» («Я все пою –  ведь я певец…», 1910 – 1911. I, 59), его тайная подруга убрана венчальной кисеей, он приходит к ней на заре печальный, поет ей песни, играет в гусли («Вся она убрана кисеей венчальной…», 1910), он робок, просит месяц напомнить ей о нем («Месяц», 1912 – 1913). Есенин интимен, откровенен: «Мне хотелось в мерцании пенистых струй/С алых губ твоих с болью сорвать поцелуй» («Подражанье песне», 1910. I, 27); «Зацелую допьяна, изомну, как цвет» («Выткался на озере алый свет зари…», 1910. I, 28); в «Чарах» (1913 – 1915) сравнивает себя со «страстной фиалкой» (I, 50); в «Юности» (1914) «от тихой ласки» он «весь горит» (I, 67).

    Клычков сдержаннее в эмоциях, аскетичнее в мотивах. Это объясняется не столько разницей в возрасте, сколько особенностями мироощущения, психики, темперамента.

   Отметим сходный поиск в жанрах, в тропеизации языка, в обращении к аллитерациям, расширении лексикона за счет фольклорного стиля, романтической, модернистской образности, отметим любовь к лексическим повторам и прочие стилевые особенности, которые проявились уже в ранней лирике и Есенина, и Клычкова. Отметим и стремительное становление того и другого как профессиональных поэтов.

 (Поэтика и проблематика творчества С.А. Есенина в контексте Есенинской энциклопедии: Материалы Международной научной конференции, посвященной 113-летию со дня рождения С.А. Есенина / Отв. ред.-сост.О.Е. Воронова, Н.И. Шубникова-Гусева. М. – Константиново – Рязань: Лазурь, 2009. С. 240 - 255)

1 Забежинский Г. О творчестве и личности Сергея Есенина // Русское зарубежье о Есенине: В 2 т. / Вступ. ст., сост., коммент. Н.И. Шубниковой-Гусевой. М.: ИНКОМ, 1993. Т. I. С. 71 – 71.

2 Здесь и далее тексты С. Есенина цит. по: Есенин С.А. Полн. собр. соч.: В 7 т. (9 кн.).М.: Наука – Голос, 1995 – 2001 / Гл. ред. Ю.Л. Прокушев. В скобках указаны номера томов и страниц.

3 Здесь и далее тексты С. Клычкова цит. по: Клычков С. Собр.соч.: В 2 т. / Сост., коммент. М. Никё, Н. Солнцевой, С. Субботина. М.: Эллис Лак, 2000. В скобках указаны номера томов и страниц.

4 Скороспелова Е.Б. Русская проза ХХ века от А. Белого («Петербург») до Б. Пастернака («Доктор Живаго»).М.: ТЕИС, 2003. С. 63 – 74; Кислицын К.Н. Проза С.А. Клычкова: Поэтика магического реализма. Автореферат дисс. …канд. филол. наук. М., 2005.

      Клычков использовал мотив серебра и для характеристики звуков мира, в «Весеннем громе» (1913) с серебром ассоциируется дождь, в «Лель цветами всё поле украсил…» (1914) цевна – серебряная. Такую же звуковую коннотацию серебряного встречаем в лирике Есенина: смех «льется серебром» («Побирушка», 1915. IV, 102).

     Как в лирике Клычкова, редко использованный в своем первичном, номинативном смысле (например, просто два серебряных кольца в «Удальце», 1914 – 1915), этот мотив – пример ассоциативной образности и у Есенина: «В лунных перьях серебра» («Темна ноченька, не спится…», 1911. I, 20); «Серебрится река. / Серебрится ручей. / Серебрится трава / Орошенных полей» («Ночь», 1911 – 1912. IV,16); «Тихо струится река серебристая / В царстве вечернем зеленой весны» («Весенний вечер», 1911 – 1912. IV, 37); «озеро серебряное» и «росинки серебристые» («Лебедушка», 1913 – 1915. IV, 54); «серебряные росы» («С добрым утром!», 1914. I, 66).

      Исторически утвердившийся в искусстве золотой цвет как сакральный, в пейзажных и портретных образах и классической, и новой поэзии утратил свой первичный смысл, что свойственно и для лирики Есенина и Клычкова. У последнего золотой, как и серебряный, доминирует над другими цветами. Например: «В золотом венце перелесица», «В золотых лучах полумесяца» («В золотом венце перелесица…», 1910. I, 65); «И кто-то у горних излук / склонил золотые колени» («Предутрие», 1910. I, 65); месяц – «Золотой весенний рог!» («Встал в овраге леший старый…», 1912 – 1913. I, 70); «Уж камышами вдоль реки / Плывет с волною позолота» («Над низким полем из болота…», 1910. I, 72); золотые кудри странничка – весны («Снег обтаял под сосною…», 1913); над покойным Бовой выросла в небо золотая гора («Бова», 1910, 1918); золотая чарочка («Садко», 1914); Лада приветствует весну, обращаясь к тучке: «Здравствуй, тучка золотая» («Мокрый снег поутру выпал…», 1913. I, 86); золотые узоры радуги («Радуга», 1913); жар-птица вьет в саду золотые гнезда («Жар-птица», 1912); молния – золоченая игла, на кафтане месяца золоченые петлицы («Месяц», 1910.); «Он плывет, и играет на луке / Ранний луч золотою стрелой» («Лель цветами всё поле украсил…»,1914. I, 116); «златые» сени зари («Иду я лесною дорогой…»1912, 1918. I, 116); в 1914 написано стихотворение «Золотятся ковровые нивы…»; золотая коса крестьянина («Свет вечерний мерцает вдоль улиц…», 1914).

         В есенинской образности этот цвет – один из наиболее часто встречающихся, хотя и не подавляет остальные. Например: «Вьются паутины в золотой повети…» («Задымился вечер, дремлет кот на брусе…», 1912. I, 38); «лучи золотые» («Капли», 1912. IV, 41); снежинки горят в золотом огне («Береза», 1913); «Лижут сумерки золото солнца» («По дороге идут богомолки…», 1914. I, 58); «Хвойной позолотой / Взвенивает лес» («Топи да болота…», 1914. I, 65); «задремали звезды золотые» («С добрым утром!», 1914. IV, 66); о соснах – «покрывала златотканые», «солнце золотистое» («Лебедушка», 1913 – 1915. IV, 54); «звезды золотые» ( «С добрым утром!», 1914. IV, 66); «золотые снопы» («Молотьба». 1914 – 1916. IV, 91); «Где златятся рогожи в ряд», «Покатились глаза собачьи / Золотыми звездами в снег» («Песнь о собаке», 1915. I, 145).

         И в номинативном и метафорическом значении выступает белый цвет; кроме того, в его использовании встречается фольклорная традиция, например, как постоянный эпитет со значением идеализации. У Есенина: «забелел твой сарафан» («Королева», 1913 – 1915. IV, 59); белая хата («Гаснут красные крылья заката…»,1916…. ); «Березки белые горят в своих венцах…» («В багровом зареве закат шипуч и пенен…», 1916. IV, 145); «Легким взмахом белого перста / Тайны лет я разрезаю воду» («День ушел, убавилась черта…», 1916. IV, 148). У Клычкова: «А у парня круты брови, / В кольцах белая рука» («На поляне, на поляне…», 1913. I, 83); о Купаве – «Руки белые сложа» («Полынья», 1913. I, С. 86); белый платок Лады («Повязалась Лада…», 1910); нет краше и белее Лады («Лада плавает в затоне…», 1912 – 1913); «В поле мгла. Как белый плат» («Сват», 1913. I, 102). Синонимичен белому, достаточно непопулярному в ранней лирике поэтов, жемчужный в его метафорическом значении. Например, у Есенина «капли жемчужные» («Капли», 1912. , 41), «роса жемчужная» («Лебедушка», 1913 – 1915. IV, 54); у Клычкова «жемчужный берег» («Зима», (1910, 1918. I, 106), утренняя влага – жемчуг («Предутрие», 1910).

        Наконец, абсолютно непродуктивный черный цвет, особенно у Клычкова, но и у Есенина встречается очень редко. Например: «И орел, как точка черная» («Лебедушка», IV, 57), родина во время войны – «черная монашка» («Занеслися залетною пташкой…», 1915. IV, 116).

       Особый аспект в ранней лирики Есенина и Клычкова – вечные, бытийные темы: поэты свободны от модернистской философичности. Темы, о которых идет речь, возникают в их творчестве не по возрасту рано, особенно это характеризует лирику Есенина. Например, тема смерти. От ранней наивной жалобы: «Пусть я иду до могилы», в которой залечит лирический герой «разбитые силы» («Пребывание в школе», 1911. IV, 29), от подражательного, претенциозного «И вот я кончил жизнь мою» в «Исповеди самоубийцы» (1913 – 1915. IV, 48) Есенин переходит к элегической тональности, в которой отражается его подлинный интимный мир: «И меня по ветряному свею, / По тому ль песку, / Поведут с веревкою на шее / Полюбить тоску» («В том краю, где желтая крапива..», 1915. I, 68). Или более позднее: «И вновь вернусь я в отчий дом, / Чужою радостью утешусь, / В зеленый вечер под окном / На рукаве своем повешусь» («Устал я жить в родном краю…», 1916. I, 139). У Клычкова: «Завтра рано я умру – / Месяц выкует из звезд / Надо мной высокий крест» («У оконницы моей…», 1910. I, 71).

       Еще одна тема – война. У Есенина это лирическое стихотворение «По селу тропинкой кривенькой…» (1914), в котором есть и девушки, и распевающие песни рекруты, но нет трагизма; это «Молитва матери» (1914), в которой доминирует мотив грусти, страдания; «Бельгия» (1914) с мотивами, которые у Клычкова вообще не встречаются; «Узоры» (1914) и «Польша» (1915), пронизанные и фольклорным лиризмом, и мрачной символикой: девушка вышивает рисунок, на котором кресты, копья, мертвые; «Русь» (1914), в котором описано, как односельчане провожают мужчин на войну; «Удалец» (1914 – 1915), в котором доминирует мотив удальства, лихости. Военная лирика Есенина, виталиста, в эмоциональном, мотивном отношении достаточно разнообразна. Клычков, к тому времени экзистенциалист, гораздо аскетичнее в подборе мотивов. В «В далеком захолустье…» (1917) рассказывается о погибших юношах; мотив вражеской силы звучит в «Грежу я всю жизнь о рае…» (1914); мотив недобрых вестей с чужбины в «Свет вечерний мерцает вдоль улиц…» (1914); в более позднем «Прощай, родимая сторонка…» (1917 – 1918) лирический герой просит мать благословить его иконкой и на дорогу покрестить – всем выпал жребий «с родной расстаться стороной» (I, 123).

        У обоих поэтов рано обозначилась негативная коннотация мотива города как чужого пространства. Бог призывает лирического героя Есенина – монаха – бежать из города («Город», 1915). Клычков предчувствует, как город поглотит деревню: «Что скоро потухнет грудок, / Замолкнет волынка подпаска, / Зальется фабричный гудок» («Над полем туманит, туманит…», 1914. I, 110).

     Оба поэта рано обратились к религиозной теме. Причем Есенин в гораздо большей степени, чем Клычков. У последнего это «Образ Троеручицы…» (1910), «Детство» (1910), в котором лирический герой «Бога строгого в печали / О несбыточном молил» (I, 63). Религиозные акценты у Есенина многообразны. В «Каликах» (1910) появляется образ «сладчайшего Исуса» (I, 37), в «Не ветры осыпают кущи…» (1914) Христа и Богородицы. Религиозная образность есть и в ряде других стихотворений: «Гой ты, Русь моя родная…» (1914), «Сохнет стаявшая глина…» (1914), «Чую радуницу Божью…» (1914), «Микола» (1913 – <1914>), «Поминки» (1915), «Алый мрак в небесной черни…» (1915). Религиозная образность органично сочетается с бытовой: «Дьякон бавкнул из кряжистых сил» («Заглушила засуха засевки…», 1914. I, 62); нечем заплатить попу за поминовение покойного («Закружилась пряжа снежистого льна…», 1916). Есть и мотив отпадения от религии: «Не ищи меня ты в Боге» в «Наша вера не погасла…» (1915. I, 121).

     Конечно, оба пишут о любви. Но если у Клычкова сочетается фольклорная, романтическая и символистская образность, то у Есенина преобладает страстность, витальные силы любви. Например, лирическому герою Клычкова улыбаются «очи зорких молодух» («Я все пою –  ведь я певец…», 1910 – 1911. I, 59), его тайная подруга убрана венчальной кисеей, он приходит к ней на заре печальный, поет ей песни, играет в гусли («Вся она убрана кисеей венчальной…», 1910), он робок, просит месяц напомнить ей о нем («Месяц», 1912 – 1913). Есенин интимен, откровенен: «Мне хотелось в мерцании пенистых струй/С алых губ твоих с болью сорвать поцелуй» («Подражанье песне», 1910. I, 27); «Зацелую допьяна, изомну, как цвет» («Выткался на озере алый свет зари…», 1910. I, 28); в «Чарах» (1913 – 1915) сравнивает себя со «страстной фиалкой» (I, 50); в «Юности» (1914) «от тихой ласки» он «весь горит» (I, 67).

     Клычков сдержаннее в эмоциях, аскетичнее в мотивах. Это объясняется не столько разницей в возрасте, сколько особенностями мироощущения, психики, темперамента.

Отметим сходный поиск в жанрах, в тропеизации языка, в обращении к аллитерациям, расширении лексикона за счет фольклорного стиля, романтической, модернистской образности, отметим любовь к лексическим повторам и прочие стилевые особенности, которые проявились уже в ранней лирике и Есенина, и Клычкова. Отметим и стремительное становление того и другого как профессиональных поэтов.

(Поэтика и проблематика творчества С.А. Есенина в контексте Есенинской энциклопедии: Материалы Международной научной конференции, посвященной 113-летию со дня рождения С.А. Есенина / Отв. ред.-сост.О.Е. Воронова, Н.И. Шубникова-Гусева. М. – Константиново – Рязань: Лазурь, 2009. С. 240 - 255)

1 Забежинский Г. О творчестве и личности Сергея Есенина // Русское зарубежье о Есенине: В 2 т. / Вступ. ст., сост., коммент. Н.И. Шубниковой-Гусевой. М.: ИНКОМ, 1993. Т. I. С. 71 – 71.

2 Здесь и далее тексты С. Есенина цит. по: Есенин С.А. Полн. собр. соч.: В 7 т. (9 кн.).М.: Наука – Голос, 1995 – 2001 / Гл. ред. Ю.Л. Прокушев. В скобках указаны номера томов и страниц.

3 Здесь и далее тексты С. Клычкова цит. по: Клычков С. Собр.соч.: В 2 т. / Сост., коммент. М. Никё, Н. Солнцевой, С. Субботина. М.: Эллис Лак, 2000. В скобках указаны номера томов и страниц.

4 Скороспелова Е.Б. Русская проза ХХ века от А. Белого («Петербург») до Б. Пастернака («Доктор Живаго»).М.: ТЕИС, 2003. С. 63 – 74; Кислицын К.Н. Проза С.А. Клычкова: Поэтика магического реализма. Автореферат дисс. …канд. филол. наук. М., 2005.

                                                                                     Профессор МГУ Н. М. Солнцева 

Стихи Проза Поэмы Переводы Библиография Контакты
© 2010-2012. Все права защищены.